Российские войска в боевых действиях в Сирии

Сирийская кампания ВС РФ: Новые тенденции

Последняя часть статьи профессора Адамского об итогам сирийской кампании ВС РФ.
Статья написана для IFRI при поддержке министерства обороны Франции.

Часть 1. Российское стратегическое и оперативное искусство в Сирии http://alex-news.ru/analitika-275/
Часть 2. Сирийская кампания ВС РФ: Извлеченные уроки http://alex-news.ru/analitika-277/

Возможные новые тенденции

В этом разделе рассматриваются гипотезы об уроках в отношении стратегии и оперативного искусствa, которые потенциально могут извлечь из сирийского опыта российские военные, но которые, на момент написания статьи, были недостаточно отражены в российских источниках.

Концептуализация новых форм войны

В рамках российского профессионального военного дискурса, операция в Сирии, вероятно, станет одним из основных ориентиров для концептуализации меняющегося характера войны, в котором традиционная война сливается с «асимметричными методами», подчёркивая общую тенденцию современных армий к «безуликовым действиям». Согласно российской концептуализации, в гибридной войне противник вовлечён одновременно в различные фазы классической военной кампании. В силу отсутствия временной последовательности, предполагающей сначала военное усилие, а затем перевод его в дипломатические эффекты, децентрализованное, сетецентричное схемы управления оказывается более эффективным, чем иерархические. Данный тип войны также подразумевает вовлечение негосударственных субъектов для достижения политических целей, а также асимметричные действия. Российские генералы также подчёркивают значимость комбинирования действий, ориентированных на врага, и действий, ориентированных на население, и считают необходимым для достижения успеха объединение боевых, дипломатических, гуманитарных и миротворческих действий в рамках одной операции.

Другим проявлением принципа «войны нового поколения» стало взаимодействие между сирийской армией, силами оппозиции и местным населением параллельно с боевыми действиями. По словам министра обороны Сергея Шойгу, интегрированная военно- социально-политическая инфраструктура на местах сделала возможными оперативно-стратегические достижения на ТВД. Москва создала Центр по примирению воюющих сторон и превратила его в неотъемлемый элемент архитектуры C2, подчинённый Командному посту группировкой войск. Отражая тезис «войны нового поколения» о слиянии военных и невоенных действий такой формат архитектуры C2 позволил не только эффективный боевой контроль над российскими войсками и их координацию с другими вооружёнными сегментами коалиции, но и синхронизацию этих действий со всеми социально-политико-дипломатическими усилиями и непрерывный политический контроль над военной операцией.

Военное строительство и стратегия сдерживания

Последовательное усовершенствование арсенала обычных вооружений, продолжающаяся военная модернизация и сирийский опыт, не только делают возможным вести обычную войну индустриально-информационной эпохи, но и обеспечивают России членство в «клубе высокоточного оружия», а также приносят три дополнительных преимущества. Первое – дальнейшее усиление обычного, доядерного потенциала сдерживания, доктринальная ориентация на который прослеживается с 2010 года. Как утверждает Герасимов, в перспективе, приобретение высокоточного оружия дальнего радиуса действия, вкупе с гиперзвуковыми средствами поражения, должно перенести большинство задач по стратегическому сдерживанию из ядерной в неядерную сферу. Второе – высокоточный арсенал повышает эффективность классической неядерной войны. В качестве потенциальных множителей боевых возможностей, эти
средства предлагают альтернативу массивному присутствию военнослужащих в зоне конфликта и свидетельствуют о возможности вести обычную войну в ближайшем и дальнем зарубежье.

Наконец, благодаря двойному назначению (ядерно-неядерному), эти средства по умолчанию увеличивают степень неопределённости, размывая линию между обычной и ядерной сферами. Таким образом, они сохраняют и без того прочный сдерживающий имидж российского асимметричного ядерного сдерживания, известный на Западе как теория «деэскалирующей эскалации». Сирийская операция продемонстрировала эти средства и их сдерживающие преимущества во всех трёх вышеупомянутых отношениях. Однако на практике массовое производство и поставки этих вооружений могут вызвать финансовые и промышленные затруднения. Чем сильнее финансовые ограничения, тем больше вероятность стремления к действиям третьего типа.

Частные военные компании (ЧВК)

Массовое использование наёмников или ЧВК стало одной из инновационных особенностей сирийской операции. Эксперты уже уделили серьезное внимание группе Вагнера и батальону «Туран» (более известном как «Спецназ из СССР»), но расходятся в оценке оперативных конфигураций этих групп. Тем не менее, три вывода из сирийской операции по данному вопросу очевидны: российские наёмники играют важнейшую роль в боевых действиях, профиль их действий отличается от того, что принят среди западных ЧВК; и, скорее всего, они будут и в дальнейшем частью российских операций. Как упоминалось выше, Москва делегировала большую часть наземных операций своим союзникам, в то время как ЧВК выступали как множитель силы и, в некоторых случаях, обеспечивали решающее оперативное провосходство. На более поздних стадиях кампании они превратились в своего рода штурмовые подразделения внутри 5-го корпуса, созданного под командованием России. Таким образом, в отличие от американских ЧВК, российские наёмники не использовались для миссий по обеспечению безопасности и стабилизации. Их основной обязанностью было участие в реальных боевых действиях. По некоторым сведениям, именно ЧВК понесли самые большие потери с российской стороны.

Значение ЧВК как инструмента в арсенале национальной безопасности, вероятно, будет расти. Одной из основных оперативно- стратегических преимуществ их использования является потенциальная безуликовость их действий. Использование ЧВК, как и патриотически настроенных пользователей сети, – это оперативный формат, в котором гибридность участников допускает аутсорсинг военных операций, позволяющий пользоваться их результатами, не неся при этом ответственности за совершённые действия. Такие термины, как «их-там-нет» и «а ну-ка докажите» стали эмблематичными в российском дискурсе и иллюстрируют наглядно природу явления.

После операций в Донбассе и Сирии, Москва располагает существенным боевым потенциалом ЧВК, определёнными механизмами их использования и, в целом, положительно оценивает их работу. Что будет дальше? Вернутся ли формирования ЧВК домой в ожидании новой миссии или будут использоваться вдали от России? Будут ли они интегрированы в российское стратегическое сообщество? Каковы основные заинтересованные стороны, борющиеся за право контролировать и курировать эту новую силу? Эти вопросы пока остаются открытыми. Предположительно, наличие подобной силы как монолитного формирования на российской территории может показаться непривлекательным вариантом для Кремля, который может предпочесть сохранить её как экспедиционный корпус за рубежом. Можно представить две модели её активации на Ближнем Востоке. В послевоенной Сирии ЧВК можно использовать как силы безопасности в энергетическом секторе и на критически значимых инфраструктурных объектах. В случае ухудшения ситуации, они могут действовать как сила быстрого реагирования до прибытия подкрепления. Другой возможностью может быть развёртывание их в другой зоне Ближнего Востока или за его пределами, в зависимости от потребностей России. В этом случае, они будут представлять собой своего рода подразделения стратегической разведки и боя – изучать оперативные конфигурации на ТВД, собирать разведданные и готовить плацдарм для прибытия основных сил или действовать автономно. Однако в обоих случаях, учитывая их относительно ограниченные логистические возможности, потребуется координация и сотрудничество с местными вооружёнными силами.

Как и некоторые другие российские военные новшества последних лет, появление и использование ЧВК выглядит как не запланированная инновация, успешно доказавшая свои преимущества, а затем ассимилированная системой. Значимость ЧВК в современных российских операциях скорее всего обяжет российское стратегическое сообщество привести данное явление в соответствие с другими процессами в экосистеме безопасности. В то время, как Дума обсуждает законодательство для формализации юридического и социального статуса ЧВК, и вне зависимости от результата, вероятно усиление конкуренции между различными силовыми структурами, заинтересованными в контроле над этой новой силой, что отражает внутреннюю борьбу между различными кланами и интересами.

На данный момент, МО, Федеральная служба безопасности (ФСБ), Главное разведывательное управление (ГРУ) и связанные с ними неправительственные организации представляются как главные конкуренты, пытающиеся повлиять на законодательные процессы и стать «кураторами» этой силы. Не исключено, что на сцену также могут выйти Национальная гвардия и Служба внешней разведки (СВР). С одной стороны, Кремль может стремиться к единоначалию при контроле над ЧВК и избегать децентрализации, в которой каждая структура безопасности содержит собственный наёмнический компонент, что увеличивает риск несанкционированной боевой деятельности с непредвиденными стратегическими последствиями. С другой стороны, Кремль может выбрать подход по принципу «разделяй и властвуй», избегая концентрации традиционной и нетрадиционной военной силы в руках одной силовой структуры.

Заключение

Несмотря на неоднократные заявления о победе, выводе войск и прекращении военных действий, Сирия может остаться значимым местом российского военного присутствия, причем не только по причине продления соглашения с сирийским правительством и из стратегических соображений76. Не исключено, что в силу институционной инерции и интересов различных бюрократических субъектов, сирийский импульс будет поддерживаться и регулярная ротация сил и средств в Сирии будут продолжаться. Сирия может стать «вечной» операцией по нескольким причинам. Во-первых, по всей видимости, прохождение службы в Сирии выглядит как привлекательный профессиональный опыт, увеличивающий шансы продвижения по службе. Возможно, среди военных в России может сложится мнение, что данная операция, по понятным причинам, будет ковать будущую военную аристократию.

Во-вторых, относительно приемлемые риски в сочетании с потенциальными выгодами естественным образом повышают мотивацию для командировки в Сирию. Интенсивность боевых действий и восстановление сирийской армии достаточны для того, чтобы оправдать ротацию военных в Сирии, но, в то же время, там не ведётся полномасштабной войны. Статистические данные на момент написания этой статьи свидетельствуют об относительно низком риске гибели. Даже в случае, если это произойдёт, государство гарантирует более щедрую и значимую, по сравнению с предыдущим историческими периодами, финансовую и социальную поддержку семьям военнослужащих.

Наконец, поддержание на определённом уровне боевых действий в Сирии обеспечивает экономически выгодный обучающий опыт, испытательный полигон для новых систем вооружений и концепций, а также возможность для демонстрации силы и стратегических жестов. Для балансирования с США сирийский театр так же может выглядеть более предпочтительным, поскольку риск накалить обстановку и поставить под угрозу стратегическую стабильность здесь может быть ниже, чем в ином месте на европейской периферии. Также может сохраниться использование сирийского ТВД в качестве витрины для продвижения продаж оружия. Всё вышеперечисленное в совокупности может привести к усилению потенциальной институционной инерции, направленной на продолжение операции в Сирии, возможно в ином формате.

Возможно, сирийская операция также окажет влияние на будущий подход Москвы к региональным альянсам. Несмотря на недостаточный опыт коалиционных боевых действий, сирийская операция продемонстрировала довольно большие способности Москвы к приобретению этого навыка. Этот успешный опыт и сохранение опоры на местные прокси-силы создает потенциал, при необходимости, проецирования силы в регионе. В этом контексте, важную роль играет оперативная уверенность в себе. В отличие от США, логистически самодостаточных в проведении экспедиционных операций и независимых от местной армии, Москва, по-видимому, может проецировать силу только в том случае, если у неё имеется региональный партнёр, располагающий аэродромом или военно- морской базой. А это выступает для Москвы дополнительным стимулом для дальнейшей культивации региональных субъектов, способных послужить в качестве посредника для проекции силы. Данный формат взаимодействия не требует договоров, обеспечивающих постоянное базирование, а лишь определённый уровень военного сближения и сотрудничества, которые затем могут быть плавно переведены в создание оперативной безопасной зоны для потенциального принятия российских войск.

Первые признаки такого усилия уже очевидны со стороны некоторых прибрежных средиземноморских государств, прежде всего, Египта. После сирийского эпизода, этот вариант стал более доступным для Москвы, поскольку Кремль приобрёл дополнительную привлекательность в глазах региональных субъектов, таких как например страны Северной Африки и Ливан. Сирийская операция позиционировала Москву как альтернативного поставщика региональной безопасности для субъектов, традиционно находившихся под «покровительством» Запада. Региональные субъекты могут теперь застраховать себя, диверсифицируя своих сверхдержавные «зонтики», сближаясь с Москвой. Побочным результатом этой тенденции могут стать решения о закупках оружия и основных формах военного сотрудничества, которые будут обусловлены не столько качеством оружия и его ценой, сколько оценкой предлагаемого покровительства, как части геополитического «хеджирования рисков». Москва, скорее всего, будет продвигать подобный региональный имидж и извлекать из него дополнительные выгоды.

Дмитрий Адамский

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.